a
Lorem ipsum dolor sit amet, consecte adipi. Suspendisse ultrices hendrerit a vitae vel a sodales. Ac lectus vel risus suscipit sit amet hendrerit a venenatis.
12, Some Streeet, 12550 New York, USA
(+44) 871.075.0336
silverscreen@edge-themes.com
Links
Follow Us
 

Книги – как дети, фильмы – как внуки

Один из самых популярных в мире писателей-фантастов современности Сергей Лукьяненко («Дневной дозор», «Ночной дозор» и др.) встретился с читателями в Праге и представил на фестивале «Новый русский фильм» картину «Черновик», снятую по одноименному роману. Книги Лукьяненко регулярно издаются в Чехии и пользуются успехом. Об этом говорит то, что только за одно утро писатель дал четыре интервью, что очередь подписать книги не заканчивалась на протяжении двух часов, а на вопросы читателей и зрителей попросту не хватило времени. Редакция «Пражского телеграфа» попросила Сергея Лукьяненко ответить на оставшиеся вопросы читателей и, конечно, воспользовалась случаем задать собственные.

В одном из интервью Вы сказали, что фантастика берётся из жизни. Что всё же является источником именно Вашей фантастики?

На самом деле фантастика – это приём, который позволяет более ярко, более выпукло рассказать о том, что нас волнует. Откуда она берётся, понять трудно. Для меня всё просто: ты думаешь о том, что тебя волнует, и начинаешь преломлять эти мысли призмой фантастики. Следишь, к примеру, за какой-то тенденцией и пытаешься экстраполировать её в будущее, посмотреть – что с этим будет? Или заостряешь внимание на чём-то из наших дней и представляешь это в фантастическом антураже.

Те же «Дозоры» – по сути, шпионский детектив о борьбе двух спецслужб, разведок, но в фантастическом антураже.

Когда впервые проявился Ваш писательский потенциал?

Я начал писать в 18 лет, то есть ужасающе давно: 32 года назад. Я всегда любил фантастику, с детства, но никогда не думал, что буду сам писать. Началось всё довольно смешно: я учился в мединституте и мне стало скучно. В те годы не было интернета, стоял книжный голод, не было миллиона телеканалов. Я решил написать то, что сам хотел бы прочитать, взял тетрадку и начал. До сих пор помню тот момент, квартиру, которую я снимал. Я написал за вечер два или три рассказа, оказалось, это писать – это очень круто, как и читать, процесс мне ужасно понравился. На следующий день я поделился этими рассказами со своим товарищем-однокурсником, но мне было стыдно признать, что они написаны только что, и я сказал: «Знаешь, это со школы, я тогда баловался…». Ему понравилось, он сказал «Вау!» и попросил другие рассказы, а позже без моего ведома отнёс их в молодёжный журнал в Казахстане, который тогда только начал выходить.

Смешно, что я в этом году случайно пересёкся с человеком, который был главным редактором этого журнала, и он мне сказал, что прекрасно помнит тот случай: «Мы прочитали, нам понравилось, но мы подумали, что это явно враньё – слишком всё гладко написано, явно списали…». Они меня тогда позвали на встречу, познакомились со мной и убедились, что рассказы написал я.

Мне в этом плане повезло – я посылал свои рассказы повсюду и их публиковали. У меня не было такого периода обхаживания издательств по несколько лет.

Ваше психиатрическое образование как-то помогает Вам в творчестве?

Напрямую нет. Психиатрия – наука, чёткая и структурированная, там нет места для фантазии, врач оперирует набором знаний. Фантазии бывают у пациентов J Другое дело, что любое высшее образование – тренировка мозга и способности обрабатывать знания, в этом плане оно помогает. Правда, я до сих пор читаю множество прекрасных историй о самом себе: как Лукьяненко записал бред своих пациентов и сделал из этого книгу.

Каково место книги в современном обществе, где есть интернет, где читают больше с компьютера?

Книга – это текст, а как он представлен – на бумаге, на экране, в виде электронной книги – непринципиально. Я люблю печатные книги, но, конечно, у меня есть несколько электронных книг для поездок. Например, только с телефона я прочитал 20 больших книг. Другое дело – электронная книга немного нивелирует авторство, я сам часто замечаю, что, прочитав даже очень хорошую книгу на телефоне, не могу вспомнить автора: нет обложки, на которую ты всё время смотришь. Остаётся только сам текст, а это большой минус – Вам может понравиться какой-то автор, и Вы не будете знать, где его искать! Для меня это главная проблема электронных книг.

Сейчас появилось много других источников информации. Если бы сейчас я был тем самым 18-летним парнем, я бы, наверное, ничего не написал: мне хотелось почитать фантастическую историю, и я создал её сам. Сейчас же можно включить телевизор, и из 200 каналов 10 будет чисто фантастических. В интернете можно вообще захлебнуться, причём в силу пиратства всё это не стоит почти ничего. Люди стали воспринимать развлекательную информацию как нечто доступное, бесплатное и само собой разумеющееся: это отбивает желание творить самому.

Но я думаю, что люди делятся на две группы: те, кто смотрит телевизор, и те, кто читает книги. Может, это звучит грубо, но вторая группа всегда будет управлять первой.

Иосиф Бродский говорил, что всегда испытывает страх, видя чистый лист бумаги… Как Вы настраиваетесь на творчество? Может, у Вас есть свой ритуал?

Для поэта это, наверное, так, потому что поэзия – другая сторона творчество, и каждое стихотворение – как первый раз взяться за перо. Если также подходить к прозе, то, скорее всего, никогда ничего не напишешь вообще. Всегда есть какой-то толчок, импульс – вот эта история интересна, я хочу её написать. Это как быть первооткрывателем: ты плывёшь на корабле и не знаешь, что впереди. Ты берёшь лист бумаги – и, может быть, откроешь свой остров или даже целый материк, где есть странные животные, диковинки, чудеса, и ты откроешь его не только для себя.

Для писателя важно не бояться чистого листа бумаги – это приглашение на корабль, в плавание.

Какие книги Вы сами предпочитаете, что Вы читаете сейчас?

Возможно, это уже профессиональная деформация… Сейчас я читаю в основном фантастику. Я был очень читающим ребёнком, и весь фонд мировой классики прочёл годам к 12. У родителей была так называемая «всемирка» – клады мировой литературы, 200 томов, включая фантастику – например, Герберта Уэллса.

Я читал всё подряд, не смотря на имя автора: Гюго, так Гюго, Жорж Санд – почитаю Жорж Санд, Декамерон – тоже интересно… Томик советской патриотической поэзии – прекрасно! Там тоже есть хорошие вещи.

От Гюго я прочитал всё, от «Собора Парижской Богоматери» и «Отверженных» до пьес типа «Король забавляется», которые сейчас вообще мало кто помнит, даже во Франции.

А в целом какая литература Вам больше нравится: русская или зарубежная?

Я, наверное, очень непатриотично скажу, что зарубежная. Русская классика обладает тем, что иностранцы, цокая языками, называют «загадочной русской душой», что означает «всё плохо».
Вот типичный образ: стоит облетевший, подёрнутый снегом вишнёвый сад, в нём сидят унылые женщины, входят унылые мужчины и спрашивают: «Что Вы делаете, Павел Петрович?», «А что Вы делаете, Зинаида Яковлевна?», «Я грущу!», «И я грущу!». Раздаётся выстрел из ружья. «Он больше не грустит, Зинаида Яковлевна!»

Это я по ходу придумываю, но это очень типично для русской классики. Я думаю, есть определённая вина классических русских авторов – великих, прекрасных писателей – в формировании русского национального характера, который, как и любой другой, имеет свои плюсы и минусы. Эта депрессивность типа «Помрём, Павел Павлович, помрём!», как мне кажется, мешает и русскому национальному характеру, и стране вообще. Надо как-то живее, оптимистичнее что ли: «Помрём, Павел Павлович? Да, помрём, yes!»

В этом плане мне ближе зарубежные авторы. Русскую классику я уже не читаю, поскольку перечитал её всю, но иногда беру в руки какого-нибудь нудного автора и перечитываю, что в наши времена почти подвиг.

Как Вы относитесь к экранизации своих романов?

Книги – они… как дети, их любишь всех, даже если один картавый, другой плохо считает, но ты их любишь, потому что они твои дети. Фильмы – как внуки, их тоже любишь, как детей, иногда даже больше, чем детей. Экранизация – это плод соития твоего ребёнка и режиссёра, на них смотришь и думаешь – какие милые внуки, но какие родители дураки, как плохо они их воспитали! Зато всегда можно списать все ошибки на воспитание, то бишь на режиссёра.   

Известный факт, что Вы любите готовить. У Вас не было идеи написать сборник фантастических рецептов?

Была и есть такая, меня часто об этом просят издатели. Я и в самом деле люблю готовить, могу приготовить множество разных блюд – практически всё, если под рукой есть интернет.

Я очень люблю готовить баранину, с разными соусами – вообще, по-моему, мужчина должен уметь обращаться с мясом. Могу сделать любой суп, приготовить борщ, могу испечь блины. На Масленицу всегда пеку блины я.

Из экзотических блюд – люблю том-ям (кисло-острый тайский суп, прим. ред.), тайскую и вообще острую кухню. Был такой случай, почти эксперимент, я готовил том-ям, а под рукой не было бульона. Дело было в Италии, и у нас было очень много вина. Я взял бутылку и использовал вино вместо бульона. Знаете, получился просто невероятный том-ям! Таец, наверное, упал бы в обморок, но нам понравилось.

Первична ли фантастика как жанр? Можно ли пренебречь стилем и художественными средствами при наличии хорошей идеи? 

Интересный вопрос, ибо он затрагивает сразу две тенденции в современной фантастике. Конечно, в первую очередь, это сюжетная литература. Есть масса фантастических произведений, написанных достаточно безалаберно. Американцы вообще почитают книгу «Ральф 124С 41+» Хьюго Гернсбека, в честь которого названа самая престижная премия в области фантастики. Книга написана так, что чем её прочитать, проще застрелиться – корявый, суконный язык, сюжет – набор клише. Но она была написана в 30-е годы, и там было всё: космические перелёты, лучи смерти, масса всяких фантастических идей. Это пример того, как идея полностью задавила художественную ценность.

В хорошем произведении оба этих элемента находятся в равновесии. Есть две крайности: ставить во главу идею, не обращая внимания на элементарные нормы писательской чистоплотности, а вторая – наоборот, идея совершенно не важна, во главу ставится язык и стиль. Получается прекрасно написанная книга ни о чём.

Я мог бы назвать представителей обоих крайностей, но не хочу никого обидеть. В общем, хорошая фантастическая книга должна иметь как идею, так и стиль.

Правда ли, что фантастика сейчас выходит на первый план из-за быстроты изменений в разных сферах современной жизни?

Я бы не сказал, что она выходит на первый план, однако она переходит в разряд более серьёзной, достойной литературы. Сейчас в мире вырастают целые поколения – первое такое выросло в Америке – людей, которые читали в детстве фантастику и не стыдятся этого, не говорят: «Ну, я баловался этим, как все дети, вырос и перестал баловаться», они продолжают её любить. В Америке в 50-х, 60-х, 70-х годах выросло поколение, которое читало Хайнлайна, Брэдли, Азимова, они мечтали о роботах, компьютерах, полётов в Космос – и американцы никогда не полетели бы на Луну, если бы не было всех этих людей и всех этих книг, в которых люди побывали и подальше Марса. Не было бы Apple, Windows без книг, в которых люди общаются с роботами и компьютерами.

Фантастика – определённый двигатель прогресса, мотиватор, человек читает про то, как люди живут на Марсе, ему это западает в душу, он начинает работать и позже с удивлением понимает, что его дело приближает такой момент в реальности. Фантастики не надо бояться или стесняться, она очень мотивирует. Фантастика – такая же литература, как все, она сейчас выходит из гетто, в которое её загнали как литературу для детей и фриков. Сейчас – куда Вы денетесь? Включаете ящик – и вот Вам Ходячие мертвецы, Игра престолов, и даже в обычных сериалах типа Касла вдруг появляется совершенно фантастическая серия!

Ваши читатели задают такой вопрос. Не кажется ли Вам, что фильмы Дневной и Ночной Дозор закончились слишком сладко и позитивно?

И где там такой позитив? Человек стёр часть своей памяти, личности, и начал жить заново – что ж тут такого весёлого? Я бы такому не радовался.

Хотя бы в отличие от русской классики, там не все померли…

Они померли как личности. Вот мне бы предложили бы снова стать молодым двадцатилетним, а я бы спросил: память у меня останется? Если нет, идите в задницу, зачем – без опыта? Без опыта это убийство самого себя.

Вы жалеете о смерти какого-либо героя из Ваших книг?

Я очень добрый человек и не люблю убивать героев, тащу их до последнего, когда они мне нравятся. В Дневном Дозоре, например, погибает Тигрёнок, мне было её очень жаль – у меня были виды на неё, что она станет важным персонажем, но соавтор настоял, что по характеру она должна погибнуть. А так со мной даже бывают, что я изначально предназначаю героя в жертву, а потом его становится жалко, и я ищу пути его спасения.

Со мной приключился шок, когда я написал книгу Недотёпа. Понятно, что я затачивал её под детскую аудиторию. То есть в ней не было секса, кроме лёгких ехидных намёков, которые ребёнок не поймёт, а кто поймёт, уже не ребёнок. И в ней не было супержестокости, хотя трудно писать про Средние века без жестокости. Я обходился сказочной жестокостью типа: сейчас вас тут сварят в кипящем масле и отдадут на корм дракону! Такое совсем не страшно, даже дети это понимают.

Написав эту книгу, я с изумлением понял, что у меня в книге не умер никто! Я даже снова её пролистал и перечитал и убедился – кроме смертей за кадром типа давних павших героев, в ней действительно не умер никто! Я тогда подумал: «Ну, значит, я сказку написал». Кстати, не все это замечают, часто бывает, что читатели сначала не верят, когда я об этом говорю, а потом вспоминают и: «Действительно, никто не умер!».

Убивать героев трудно, даже плохих – всё равно их приходится натягивать на себя, влезать в их шкуру, смотреть их глазами, и в результате их принимаешь за своих.

Скажите, а по какому принципу Вы их создаёте? Вы представляете себе героев, прописываете их биографию, живёте рядом с ним?

Нет, я живу внутри. Писать можно от первого и от третьего лица. Если от третьего лица, ты просто описываешь: «Иван вышел из дома и посмотрел направо. Справа стояла Анна. Он посмотрел налево, слева стоял Пётр». В таких ситуациях я иду как наблюдатель, с той разницей, что я знаю больше героев и могу сказать: «Иван не дошёл до угла, и ему очень повезло, ибо за углом стоял огромный голодный тиранозавр».

Вы забыли сказать про ружье…

Да, извините – «…а на стене дома осталось ружьё». Как автор, я имею большую свободу – могу рассказывать о том, что происходит в другом месте, с другими героями, могу позволить себе лирическое отступление или даже прямо обратиться к читателю: «Но ты, дорогой читатель, должен понимать, что Пётр, несмотря на свою глупость, был очень везучим человеком, и как раз он не оставил ружьё дома, оно оказалось у него в руках, когда перед ним выскочил огромный тиранозавр».

Совершенно другое дело писать от первого лица – это на самом деле намного легче, читатель переносится на место героя и начинает ему больше доверять. Но ты ограничен другими вещами, ты не можешь рассказать всё, что знаешь. Правда, в этом есть определённый кайф, я об этом всегда говорю молодым авторам – если Ваш герой не доходит до угла, а Вы знаете, что там, Вам совсем не нужно рассказывать об этом читателю – но Вы как автор должны это знать. Может, там бандит, может, прекрасная девушка молит о помощи – Вы должны ясно представлять себе, что не случилось в книге. Когда автор это знает, даже не прописывая, читатель это чувствует – не знаю уж, какая тут магия, но так и есть, и сразу возникает ощущение полноты мира. В шахматах надо думать на несколько ходов вперёд, в творчестве тоже – даже если ход не сделан, представлять, какой он мог быть. Это на самом деле искусство и не все писатели так умеют. Иногда читаешь – и чётко видишь: герой решает не заглянуть в какое-то здание и автор сам не знает, что там такого было, а иногда наоборот: чёрт, если бы он заглянул, всё бы было по-другому! Такое ощущение сразу делает книгу миром.

Я пишу и от первого, и от третьего лица, и всегда стараюсь представить себе, что бы случилось, если бы герой поступил не так. Если бы Антон Городецкий не спасал в начале книжки ребёнка от вампира, а, поддавшись вампирьему зову, укусил бы его – это была бы другая история, возможно, не менее интересная. Я всё это стараюсь держать в голове.

Насчёт биографий: я не придумываю биографий героев заранее, они складываются в процессе. Я влезаю в шкуру главного героя – это я, но я другой. Я как актёр, я говорю себе – если бы я был волшебником, живущим в мире людей и вынужденном скрывать это, или дайвером, который может нырять в другие миры и который должен хранить эту тайну? И спрашиваю себя: у меня была бы семья? Тут, наверное, была бы, а вот тут нет. Что бы я делал? Я хотел бы жить в Москве, в маленьком селе или за рубежом? Был бы я добрым или злым? Нет, здесь бы доброго не получилось, мир слишком злой… А здесь я добрый, но скрываю это, чтобы все меня боялись.

Как герой, о котором Вы пишете, выходит из Вас после завершения книги?

По-разному. Бывает, это очень тяжело, книга и герои тебя выматывают, и ты с ними расстаёшься с некоторым облегчением, да и они с тобой тоже, вы мысленно пожимаете друг другу руки. Ты даже мысленно извиняешься перед ними за то, что ты с ними выделывал, и вы идёте своей дорогой.

Меня часто спрашивают: «Будет ли продолжение у «Спектра» или «Осенних визитов»? Я говорю: «Нет, всё, я попрощался с героями, и они заслужили свой покой».

Бывает и по-другому – ты с ними сживаешься, прощаешься – и вдруг снова встречаешься, вы сходитесь и ты думаешь: «Чёрт, опять этот Антон Городецкий!». Какие-то герои создаются почти мгновенно: был такой случай, когда на встрече с читателями в Москве мне показалось скучным читать то, что уже написано, я сел и написал немаленький кусочек истории про Антона Городецкого, седьмой книги о Дозорах – последней. Я знаю, почему она будет последней, но не скажу, иначе я убью всю серию. В ней он выступает как обычный человек, который работает в «Дозоре» – мне это показалось интересной идеей: он всё знает, в полной памяти, и старается как-то жить. Где-то 5 процентов этой книги я написал за один день.

Говорят, Вы не любите светские рауты и предпочитаете домашний уют. Как Вам в Праге? Здесь Вас встретили по-домашнему или же больше по-светски?

В Праге всё было соблюдено в меру. На самом деле я не очень люблю светские рауты в России – это не просто ярмарка тщеславия, а, скорее, выставка ничтожеств, и чем более звёздная персона там оказывается, тем жальче её становится. Когда видишь девушку, прославившуюся ведением блога или спетой через три синтезатора песней, смотришь на её упоение своим величием, становится жалко напрасно прожигаемой жизни – на органы полезнее было бы разобрать… Простите, это такая чёрная шутка!

Я на самом деле люблю тусовки, всякие мероприятия, но в России это выглядит ужасно: это люди, которые просто показываются в определённых местах, чтобы не выпасть из обоймы. Это жизнь, которая сжигается зря – пошли бы лучше на подлодке плавать, ухаживать за больными, детей растить…

Текст: Евгений Бидненко, Алексей Шевко
«Пражский телеграф»